Сьюзен Зонтаг. Заметки о Кэмпе (1964)

В качестве индивидуального вкуса Кэмп приводит и к поразительной утонченности, и к сильной преувеличенности. Андрогин — вот определенно один из величайших образов чувствительности Кэмпа. Примеры: замирающие, утонченные, извивающиеся фигуры поэзии и живописи прерафаэлитов; тонкие, струящиеся, бесполые тела ар нуво; излюбленные, андрогинные пустоты, таящиеся за совершенной красотой Греты Гарбо. Здесь Кэмп рисует наиболее непризнанную истину вкуса: самые утонченные формы сексуальной привлекательности (так же как самые утонченные формы сексуального наслаждения) заключаются в нарушении чьей-либо половой принадлежности. Что может быть прекраснее, чем нечто женственное в мужественном мужчине; что может быть прекраснее, чем нечто мужественное в женственной женщине…

«При тотальной сублимации логоса всякий дискурс конституируется апофатически, в силу чего любая попытка обретения транценденции неизбежно упирается в топос. Единственным спасением видится метаклассификация архетипов, когда каждому суггестивному слою атрибутировано свое гиперозначаемое. Миф-симулякр в такой квазииерархии обретает окончательную самотождественность, которую прекрасно демонстрируют, например, многочисленные апокрифы про Василия Ивановича.»
Кто Василий Иванович? Мне показается, он известный человек. Но никакой энциклопедический словарь не содержает такую фамилию. Поэтому не могу понимать смысла Канторовича. Если Вы знаете кто Василий Иванович, учите меня пожалуйста. Надеюсь, когда-нибудь мы с Вами встретимся и разговариваем.
Спасибо Вам за Ваше терпение,
Цутида Таро

(В замечательном переводе любезного моего Бродского ^__^)

Розенкранц. Может, поиграем в вопросы?
Гильденстерн. А что это даст?
Розенкранц. Практику!
Гильденстерн. Не вопрос! Один — ноль.
Розенкранц. Свинство.
Гильденстерн. Почему?
Розенкранц. Я же еще не начал.
Гильденстерн. Не вопрос. Два — ноль.

( Читать дальше )

ROS: We could play at questions.
GUIL: What good would that do?
ROS: Practice!
GUIL: Statement! One-love.
ROS: Cheating!
GUIL: How?
ROS: I hadn't started yet.
GUIL: Statement. Two-love.

( Читать дальше )

Четыре цикла

Историй всего четыре. Одна, самая старая — об укрепленном городе, который штурмуют и обороняют герои. Защитники знают, что город обречен мечу и огню, а сопротивление бесполезно; самый прославленный из завоевателей, Ахилл, знает, что обречен погибнуть, не дожив до победы. Века принесли в сюжет элементы волшебства. Так, стали считать, что Елена, ради которой погибали армии, была прекрасным облаком, виденьем; призраком был и громадный пустотелый конь, укрывший ахейцев. Гомеру доведется пересказать эту легенду не первым; от поэта четырнадцатого века останется строка, пришедшая мне на память: «The borgh brittened and brent to brondes and askes» *1; Данте Габриэль Россетти, вероятно, представит, что судьба Трои решилась уже в тот миг, когда Парис воспылал страстью к Елене; Йитс предпочтет мгновение, когда Леда сплетается с Богом, принявшим образ лебедя.

Вторая, связанная с первой, — о возвращении. Об Улиссе, после десяти лет скитаний по грозным морям и остановок на зачарованных островах приплывшем к родной Итаке, и о северных богах, вслед за уничтожением земли видящих, как она, зеленея и лучась, вновь восстает из моря, и находящих в траве шахматные фигуры, которыми сражались накануне.

Третья история — о поиске. Можно считать ее вариантом предыдущей. Это Ясон, плывущий за золотым руном, и тридцать персидских птиц, пересекающих горы и моря, чтобы увидеть лик своего бога — Симурга, который есть каждая из них и все они разом. В прошлом любое начинание завершалось удачей. Один герой похищал в итоге золотые яблоки, другому в итоге удавалось захватить Грааль. Теперь поиски обречены на провал. Капитан Ахав попадает в кита, но кит его все-таки уничтожает; героев Джеймса и Кафки может ждать только поражение. Мы так бедны отвагой и верой, что видим в счастливом конце лишь грубо сфабрикованное потворство массовым вкусам. Мы не способны верить в рай и еще меньше — в ад.

Последняя история — о самоубийстве бога. Атис во Фригии калечит и убивает себя; Один жертвует собой Одину, самому себе, девять дней вися на дереве, пригвожденный копьем; Христа распинают римские легионеры.

Историй всего четыре. И сколько бы времени нам ни осталось, мы будем пересказывать их — в том или ином виде.

Однажды я случайно услыхал, как женщина, — она не знала, что я ее слышу, — меня расхваливала, а под конец даже сказала: «И вообще — у него такой благородный вид...», «Отлично, — подумал я, — у тебя, значит, благородный вид». И стал пристальнее изучать себя в зеркале, что висело у нас в интернатской умывальной комнате, я вглядывался в свою бледную, продолговатую физиономию, выпячивал и снова поджимал губы и думал: вот, значит, как выглядит тот, у кого благородный вид. И громко произносил прямо в лицо своему отражению там в зеркале: «Мне бы чего-нибудь пожрать...»

Г. Бёлль. «Хлеб ранних лет»

«Единственный хороший вкус, достойный уважения, — это вкус свободного человека, который молчит о своих преимуществах, терпит чужие преимущества и тайно наслаждается этим. Мой вкус существует для того, чтобы быть оскорблённым свободой других»

Гильденстерн. Прагматизм?! Это все, что ты можешь предложить? Ты,
видно, не понимаешь, в какой мы ситуации. Здесь на компас надеяться неприводится, понял? (Пауза.) И вообще тут на севере, ничего не знаешьнаверняка — всегда так темно…
Розенкранц. Я просто считал, что положение солнца, если его видно,
может приблизительно подсказать, который час, и наоборот, что часы, если они идут, могут приблизительно подсказать, где юг. Я забыл, что ты пытаешься установить.
Гильденстерн. Я пытаюсь установить направление ветра.
Розенкранц. Но никакого ветра нет. Просто сквозняк.

40.Как бы

Ключевое слово, (вернее словосочетание), стирающее границу между высказыванем и реальностью, совершенно необходимое для глубокого понимания Московского концептуализма; можно сказать, его своеобразный идеологческий (и психосоматический заодно) фундамент.
А в юности регулярное употребление словосочетания «как бы» стало для меня своего рода ключом к овладению иным способом миропонимания и немало способствовало погружению в особое восприятие повседневной реальности. Стучишь в дверь:«Кто там?» — «Как бы я». «Ты меня любишь?» — «Как ба да». «Понимаешь?» — «Как бы понимаю».
Впрочем, сегодня «как бы» непоправимо десакрализировано. Это культовое словосчетание стало обыкновеным языковым мусором, к месту и не к месту употребляемым в широких слоях столичной (и не только) публики.
Обидно, кстати.

Макс Фрай
«Азбука современного русского искусства»

26. ЧТО ЕСТЬ БОГ!

— Вам когда-нибудь приходилось разговаривать с доктором
Хопиккером?- спросил я мисс Фауст.
— Ну конечно! Я часто с ним говорила.
— А вам особо запомнился какой-нибудь разговор?
— Да, однажды он сказал: он ручается головой, что я не смогу
сказать ему какую-нибудь абсолютную истину. А я ему говорю: «Бог
есть любовь».
— А он что?
— Он сказал: «Что такое бог? Что такое любовь?»
— Гм…
— Но знаете, ведь бог действительно и есть любовь,- сказала
мисс Фауст,- что бы там ни говорил доктор Хониккер.